В июле президент подписал конституционный закон о Ташкентском международном финансовом центре, и у Узбекистана появился самый амбициозный экономический проект десятилетия. Подписание при этом — лишь исходная точка, ведь судьба подобных проектов решается не в момент принятия закона, а в годы его применения. Почему одни финансовые центры вырастают в новый Дубай, а другие так и остаются благоустроенными кварталами с международной вывеской? Ответ почти всегда сводится к одному слову, и слово это — не «льготы» и не «инфраструктура», а «доверие». Вокруг него и стоит выстраивать разговор о ташкентском проекте.

Формирование доверия начинается с устранения главного страха. На постсоветском пространстве этот страх связан не с налогами, которые поддаются расчёту, а с укоренившейся привычкой переводить деловые споры в уголовную плоскость. Разногласия, к примеру, по коммерческим вопросам иногда заканчиваются обысками, блокировкой счетов и вопросами уже не к документации, а к свободе налогоплательщика. Ровно этого инвесторы боялись десятилетиями.

Пока такой риск сохраняется, любое обещание стоит немного, ведь его исполнение зависит не от договора, а от обстоятельств, и льготы здесь бессильны, поскольку снижают издержки, но не тревогу за судьбу бизнеса.

Впрочем, обещание, записанное в законе, само нуждается в гаранте. Эту роль закон отдаёт собственному суду. Ташкентский международный коммерческий суд сможет назначать судей из любых государств, его решения будут исполняться по всей республике наравне с судебными актами национальных судов, а каждое решение подлежит публикации в течение 30 дней (ст. 29). То есть доверие здесь не декларируется, а предъявляется: любой инвестор сможет посмотреть, как суд рассудил чужой спор, прежде чем доверить ему собственный. О серьёзности замысла говорит возврат Сенатом Олий Мажлиса первой версии закона на доработку, по итогам которой полномочия суда были усилены, а о спросе на подобную юрисдикцию свидетельствует опыт Астаны, чей суд и арбитраж рассмотрели свыше 4900 дел за время существования.

При этом пока рано говорить, что одно лишь принятие закона гарантирует доверие инвесторов. Сосуществование двух правопорядков на одной территории неизбежно породит коллизии на старте. Закон подобные ситуации предусмотрел, выстроив иерархию источников права (ст. 8), взаимное исполнение решений и защиту гарантий центра от внешних актов (ст. 6). Но куда важнее то, как всё это, включая английское право, будет работать на практике. Закон, иначе говоря, выстроил институциональный каркас, но наполнять его предстоит органам центра, которым в сжатые сроки (12 месяцев с возможностью продления ещё на шесть) придётся принять целый корпус собственных актов, от правил листинга и лицензирования до процессуальных регламентов суда; какие английские акты, в каких редакциях и с какими оговорками будут применяться, определит отдельным решением совет центра.

Качество этой нормотворческой работы будет значить не меньше, чем качество самого закона. Поэтому к ней важно привлечь специалистов с опытом живых рынков и с первого дня выстроить открытую процедуру, при которой проекты актов проходят публичные консультации с бизнесом и профессиональным сообществом, как это давно заведено в ведущих центрах, а не принимаются в одностороннем порядке. Для Ташкента следование этой практике будет самым дешёвым способом укрепить доверие, тогда как быстрее всего растратить его можно, наспех и кулуарно прописав подзаконное наполнение к вроде бы хорошо написанному в теории закону.

Именно поэтому начальный период станет для центра не разминкой, а главным экзаменом, который капитал будет наблюдать буквально в прямом эфире. Первый громкий спор, особенно если по другую сторону окажется государственная структура (или административный орган центра), станет для новой юрисдикции своего рода краш-тестом, и его решение инвесторы прочитают внимательнее любых презентаций, решая по нему, заходить сейчас или подождать. Один честно проигранный государством спор приведёт больше капитала, чем 10 инвестиционных форумов, а одно решение, о котором рынок скажет «договорились», разом обнулит и льготы, и английское право. Заработать же доверие можно только в честных и успешных сделках.

Сделке нужны две стороны. Со спросом у будущего рынка проблем не предвидится: экономика растёт почти на 8% в год, но хронически недофинансирована. Банковская система, где по-прежнему доминирует государство, покрыть потребности такого роста не в состоянии — значит, нужда в длинном частном капитале будет лишь нарастать. Открытым остаётся вопрос о продавце, то есть о том, кто и что вынесет на прилавки нового рынка, чтобы доверию было на чём проверяться.

Ответ, как ни парадоксально, подготовила осторожность девяностых. Узбекистан не проходил шоковую приватизацию по образцу России и Казахстана, и крупнейшие активы остались у государства, а оно в роли предпринимателя почти всегда оказывается худшим из игроков. Оно одновременно выходит на поле и судит матч, подменяя честную конкуренцию доступом к ресурсам и регуляторными преимуществами. Тем логичнее передать эти активы частным собственникам, оставив государству единственную роль, в которой оно незаменимо, роль арбитра.

Однако процесс сдерживает не отсутствие политической воли, а пропускная способность госаппарата. Каждая крупная сделка требует консультантов, аудита и месяцев юридической подготовки, а вести десятки таких процессов параллельно государство физически не может. Поэтому приватизация движется медленнее собственного потенциала. Центр в этой картине оказывается недостающей инфраструктурой, ведь готовая юрисдикция со знакомым инвесторам правом, судом и стандартными правилами снижает цену и сроки каждой сделки. Это позволяет государству вести их параллельно, а не по очереди, и не вывозить всякий раз размещение за границу.

Насколько велик отложенный резерв, показало майское IPO UzNIF (Национальный инвестиционный фонд Узбекистана), то есть первое международное публичное размещение акций суверенного инвестиционного фонда. Государство продало свыше 30% фонда более чем за 600 млн долларов на биржах Лондона и Ташкента при спросе, вчетверо превысившем предложение. Среди крупнейших покупателей были BlackRock, Franklin Resources и Redwheel. Для Лондонской биржи сделка стала крупнейшим размещением за пять лет, а часть бумаг в Ташкенте выкупили местные частные и институциональные инвесторы.

Показательна сама конструкция сделки: товар был узбекским, покупатели нашлись по всему миру, однако доверие пришлось арендовать в Лондоне вместе с его правом, судами и репутацией площадки. Ровно эту аренду и призван заместить ташкентский центр. Следующие размещения такого масштаба, или даже заметно меньшего, пройдут дома, страна начнёт производить доверие сама, а не оплачивать чужое.

Опыт соседей показывает, как рынок буксует без товара даже при сильной юрисдикции. Астана построила работающую юрисдикцию с востребованным судом и более чем 5400 участниками. Однако объём торгов на её бирже составил около 4 млрд долларов за три года. Для фондового рынка это скромная цифра: на крупных мировых биржах такой объем проходит за один торговый день. Проще говоря, бумаги в Астане чаще держат, чем торгуют ими, поскольку достаточный поток активов через центр так и не прошёл, и заработанное юрисдикцией доверие пока не конвертировалось в живой рынок. Ситуация выглядит зеркальной, ведь у Астаны есть юрисдикция без достаточного товара, у Ташкента после UzNIF есть товар без собственной юрисдикции, и весь замысел состоит в их соединении. Разработчики закона, судя по тексту, эту логику понимают: льготы получат лишь участники с подтверждённым экономическим присутствием, а для крупнейших международных групп предусмотрен минимальный налог по правилам Pillar Two (ст. 18−19).

(Pillar Two — глобальная налоговая реформа Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР): международные группы компаний с выручкой от 750 млн евро в год платят налог на прибыль не ниже минимального уровня, в какой бы стране ни работали; для корпоративных гигантов эпоха «нулевых» гаваней закрыта.)

Соединить обе половины удавалось тем, кто не торопился и трезво выбирал масштаб. Дубай, на который в Узбекистане любят равняться, стал глобальным лидером рейтинга GFCI лишь на 20-м году работы, опираясь на потоки региона из 77 стран. Поэтому Ташкенту разумнее видеть себя не «тихой гаванью мировых финансов», а нейтральной и предсказуемой площадкой для капитала собственного региона, обслуживаемого сегодня в Дубае и Лондоне.

Деньги Центральной Азии давно ищут спокойную юрисдикцию в своём часовом поясе. Нейтральность в такие времена сама становится преимуществом, и возвращение собственных потоков домой выглядит первой ступенью, с которой доверие масштабируется дальше.

(GFCI, Global Financial Centres Index — рейтинг мировых финансовых центров, который лондонский аналитический центр Z/Yen публикует дважды в год с 2007 года на основе опросов финансистов и статистики деловой среды; в отрасли он считается основным табелем о рангах.)

Как не остаться государством в государстве?

Остаётся третий вопрос, достанется ли произведённое доверие всей стране или только периметру центра. Риск анклавности в том, что вся живая деловая практика сосредоточится внутри. Национальное право, что логично предположить, может остановиться в развитии. Страна получит остров образцового правосудия посреди прежней среды, а бизнес за его пределами продолжит жить в логике старых страхов. Казахстан осознал эту ловушку лишь на восьмом году, когда президент Касым-Жомарт Токаев поручил распространять наработки центра на весь финансовый рынок.

Ташкент же может с первого дня заложить механизм переноса удачных норм, опыта и специалистов в общую систему, превратив особую юрисдикцию из заповедника для избранных в «цветущий сад» для всей страны.

Переносить доверие способны только люди, и в этом заключается другой риск. «Импорт мозгов» на старте не стоит считать слабостью, это всего лишь условие запуска, ведь репутация покупается именами, которым верит мир. Так начинали и Дубай, и Астана, и проблемой импорт станет, лишь если спустя десять лет пропорция не изменится. Поэтому параллельно стране нужен системный механизм подготовки собственных специалистов, от программ по общему праву и юридическому английскому до стажировок в органах центра и партнёрств с университетами.

Если вернуться к трём исходным вопросам, картина складывается цельная. На вопрос, как заработать доверие, закон ответил всерьёз, поскольку статья 14, независимый суд с публичной практикой и валютно-налоговая свобода создают пространство, где обещания инвестору обретают цену. Чем это доверие будет подкреплено, зависит не только от закона, но и от живого оборота на площадке.

Стартовый товар здесь у государства. Следом должны прийти частные эмитенты, корпоративный долг, региональные деньги и цифровые активы, ради которых центр и задумывался шире одной программы. Успех же самого центра решится не в тексте закона, а в его собственных актах и в первых годах их применения, когда станет видно, работают ли новые правила единообразно и справедливо, а не выборочно.

Ответ на другой вопрос, достанется ли результат всей стране, покажет то, будут ли наработки центра перетекать за его периметр. Масштаб задачи подчёркивает одно сопоставление. Заявленная цель предполагает дополнительные 20−25 млрд долларов и до процента прибавки к росту ВВП ежегодно к 2030 году, тогда как у Астаны сопоставимая сумма набралась за восемь лет. Намерение пройти похожий путь вдвое быстрее повышает цену честной системы координат, где успех измеряется привлечённым капиталом и оборотами, а не числом зарегистрированных вывесок. И мерить его честно можно только десятилетием, а не новостным циклом.

Витрину действительно можно построить за год, однако рынок складывается медленнее, потому что его материалом служит то самое доверие, которое не вводится указом и не арендуется вечно, а накапливается прецедентами и сделками. Первые такие испытания уже недалеко, и именно по их итогам, а не по торжественному открытию, станет видно, строится ли в Ташкенте витрина или рынок.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.